[image]

Николай II и его эпоха

 
1 15 16 17 18 19 20 21

Alex 129

координатор
★★★★★
Tico> Довольно странное высказывание от человека

Вероятно на фоне других, окружавших Ленина "товарищах по партии", Красин как технарь как то особенно выделялся.
Кто еще из его окружения мог "так это смачно рассказывать про свою технику, что я шесть часов бродил с ним по заводу, времени не заметил"© - Троцкий, Сталин или там Зиновьев с Феликсом Эдмундычем?




Tico> который сам к обществу относился скорее как инженер.

Скорее как прагматик, причем не смысле философского учения о прагматизме, а в бытовом, как его понимают:
прагматик — это человек, который выстраивает свою систему поступков и взглядов на жизнь в аспекте получения практически полезных результатов.
 


Не удивлюсь, будь Ленин помоложе и проживи еще лет 40, он бы и от марксизма отошел (ну не напрямую, а так изящно бы переобулся на лету - как это он умел делать, когда текущая обстановка требовала).
   11.011.0
RU Alex 129 #22.11.2019 14:34  @Alex 129#30.10.2019 15:19
+
-
edit
 

Alex 129

координатор
★★★★★
A.1.> Источник:
A.1.> Зимин И.В. "Александровский дворец в Царском Селе. Люди и стены. 1796–1917"

Про "царский кус" и "Собственные Е.И.В." соленые огурцы - милые подробности из нашего булкохрустящего прошлого:
:)

Наряду с икрой, на кухни императорских резиденций регулярно доставлялась различная деликатесная рыба. Примечательно, что в середине XIX в. рыба к императорскому двору шла не из Астрахани, а с рек Урала. Эту рыбу (осетров) ежегодно завозили в Зимний дворец уральские казаки в декабре, вместе с икрой «царского куса». При этом наряду с обычными поставками свежей и копченой рыбы, в императорские резиденции периодически доставлялись эксклюзивные рыбины, которые подданные империи считали достойными оказаться на императорской кухне.

Возвращаясь к икре, присылаемой уральскими казаками в Зимний дворец, подчеркнем, что вплоть до середины XIX в. это был единственный источник ее поступления к высочайшему столу. Только в начале 1850-х гг. была предпринята попытка получения деликатесной икры с Каспийского моря.

Это была личная инициатива одного из пайщиков Сальянских рыбных промыслов Вардана Аршакуни, который с конца 1840-х гг. развивал этот бизнес. В 1853 г. он предложил шемахинскому военному губернатору генерал-майору Чиляеву отправить к высочайшему дворцу «на пробу» производимую на промыслах паюсную икру с «Божьего промысла», закатанную в жестяные банки. В мае 1853 г. губернатор отправил через Астрахань в Петербург пять жестяных герметически закупоренных банок с паюсной икрой.

Подчеркнем, что такая посылка стала возможна, поскольку тогда только-только был изобретен способ консервирования продуктов в жестяных банках. Губернатор подчеркивал, что «по недавнему изобретению этого способа на Кавказе, она [икра] не вошла еще в употребление внутри России, ни даже в Петербурге, где, сколько мне известно, хорошую икру можно иметь не во всякое время года». Губернатор подчеркивал, что «икра заготовлена таким образом, что сохраняется чрезвычайно долго, не теряя своего вкуса, одобряемого всеми знатоками», что икру он посылает «в виде пробы» и, «если качество ея признано будет удовлетворительным», рад будет прислать еще.

Министр Императорского двора В.Ф. Адлерберг прекрасно понимал, что это был не подарок, и за эту икру уже надо будет платить, поэтому он поблагодарил шемахинского губернатора и просил его «на будущее время присылать ко Двору некоторое количество икры, с обозначением цены».
В марте 1854 г. шемахинский губернатор сообщил министру Императорского двора, что по его распоряжению почетный гражданин Аршакуни на Сальянских рыбных промыслах подготовил к отправке в Петербург «200 банок, из которых в одной половине заключается икры по 8, а в другой по 6 фунтов. С доставкою в Астрахань первые 100 банок будут стоить по 4, а последние по 3 руб. или по 50 коп. фунт». Всего в Петербург отправлялось 1400 фунтов (568,5 кг) паюсной икры в жестяных банках.
В мае 1854 г. икру доставили в Зимний дворец, где метрдотели признали ее высокое качество и поместили в ледники главной императорской кухни. В июне 1854 г. все участники этого проекта получили благодарности от Николая I.

В августе 1854 г. обер-гофмаршал граф Шувалов направил на имя министра Императорского двора графа В.Ф. Адлерберга докладную записку, в которой подводил итоги «икорного эксперимента». В документе констатируется, что в 1854 г. в Зимний дворец доставили из Астрахани 10 банок паюсной икры весом 2 пуда 20 фунтов (40 кг) и с Шемахинских рыбных промыслов – 200 банок весом 35 пудов (560 кг), то есть всего 600 кг икры. За эту икру было выплачено «из сумм Придворной конторы 700 руб…». За эту икру, если она подавалась к высочайшему столу, с метрдотелей вычиталась ее стоимость «из суммы, получаемой ими за приготовленные столы», а «уральская паюсная и зернистая икра отпускается метрдотелям без вычета из положения». В силу этого метрдотели «не находят для себя возможным принимать икру с удержанием у них денег за оную из получаемой за столы суммы». Поэтому обер-гофмаршал констатировал, что «получение икры с Сальянских рыбных промыслов не представляет для Придворной конторы никакой выгоды», и поэтому он предлагал министру просить шемахинского военного губернатора «икру более не присылать».

Казалось бы, что история с каспийской икрой при императорском дворе закончилась, фактически не начавшись. Однако после воцарения Александра II в феврале 1855 г. ситуация, связанная с каспийской икрой, изменилась. Отчасти это было связано с очередной реформой порядка закупок продовольствия для высочайшего стола и, возможно, готовящейся коронацией. Поэтому уже в марте 1855 г. министр Императорского двора В.Ф. Адлерберг распорядился доставить «Божьего промысла» к Высочайшему двору 10 пудов паюсной икры. В июне 1855 г. «60 банок паюсной икры весом 9 пудов 21 фунт», то есть 152,5 кг, были доставлены.

Судя по архивным документам, в последующие годы «бесплатные» икра и осетры, доставляемые уральскими казаками, продолжали оставаться главными источниками этого деликатеса для императорской кухни. Так же, как и в прежние годы, в Зимний дворец приходило «три транспорта» с икрой и осетрами. Так же, как и в прежние годы, казаки получали подарки и подарочные деньги от Двора и императриц. Однако этой икры с каждым годом становилось все меньше и меньше. Икры при Дворе стало не хватать. Поэтому в 1862 г. обер-гофмейстер граф Шувалов предложил министру Императорского двора провести ревизию порядка распределения икры при Императорском дворе.

Шувалов писал министру: «На основании Высочайше утвержденного 20 декабря 1855 г. распределения из привозимой ежегодно от Уральского Казачьего войска к Высочайшему Двору рыбы и икры, посылались разным особам и лицам по одной рыбе и по бочонку икры с каждого транспорта, т. е. по три». Далее обер-гофмейстер, исходя из того, что «провоз сей рыбы и икры в настоящее время делается гораздо в меньшем против прежнего количества и оного едва достаточно для столов Их Величеств», спрашивал, «не разрешено ли будет впредь давать сим особам… вместо трех раз только один и то не всем из первого привоза, а смотря по возможностях». Александр II согласился с этим предложением, и с 1862 г. икру стали выдавать «особам» не по три, а по одному бочонку.

Отчасти дефицит икры при Императорском дворе компенсировали закупками в специализированных магазинах. При этом следует иметь в виду, что в последней четверти XIX в. общее количество добываемой в России икры осетровых пород составляло 100–120 тыс. пудов. При этом цена икры колебалась от 60 коп. до 4 руб. за фунт. В Париже хорошая икра стола 20–25 франков за фунт. Экспорт черной икры за границу в 1891 г. составлял 29 000 пудов.

Зернистая и паюсная икра закупалась метрдотелями у поставщиков Императорского двора. Но раз в год в императорские резиденции привозили икру персонально для императора, который распределял ее не только среди родственников, но и среди служащих Министерства Императорского двора. Еще в середине XVIII в. при Императорском дворе сложился обычай ежегодного «презента» от Уральского казачьего войска, который назывался «царским» или «первым кусом» (то есть куском). Эта традиция восходит к елизаветинским временам, когда в 1752 г. яицких казаков пожаловали рекой Яик. Указом от 14 декабря 1753 г. яицкое войско обязывалось доставлять ежегодно в Дворцовую канцелярию до 800 осетров и белуг и известное количество свежей и просольной икры.

Ежегодно после первого улова с зимнего багрения рыбы на реке Урал казаки заготавливали балыки, морозили осетров, закладывали в бочонки паюсную и зернистую икру и отправляли ее в Петербург.

О механизме поднесения «царского куса» рассказывают архивные документы. Например, 5 декабря 1895 г. в Гофмаршальскую часть Министерства Императорского двора пришла телеграмма: «Презент Высочайшему Двору отправлен сегодня под начальством Войскового старшины Платонова, который о времени прибытия в Петербург телеграфирует из Москвы прошу выслать планкарды. Наказной атаман генерал-майор Максимович».

Казаки доставили икру в Петербург 9 декабря 1895 г. на Николаевский вокзал. Затем ее перевезли в ледник Таврического дворца. Икра назначалась по трем адресам: императору Николаю II, вдовствующей императрице Марии Федоровне и наследнику-цесаревичу, великому князю Георгию Александровичу. Всего казаки привезли в Петербург 60 штук осетров, 2 шт. балыка, 100 бочонков икры зернистой и 60 бочонков икры паюсной. Поскольку в документах указывается, что 1 бочонок зернистой икры весил 3,555 кг, то 100 бочонков этой икры тянули почти на 356 кг. А бочонки с паюсной икрой были еще тяжелее. Поэтому можно смело предположить, что общий вес «царского куса» составлял как минимум 700 кг зернистой и паюсной икры.

Эта икра распределялась императором как «по примеру прежних лет», так и по личному желанию. Скромные два балыка распределились просто: один – Николаю II, другой – Марии Федоровне. На двоих они забрали себе 15 бочонков зернистой, 10 бочонков паюсной икры и 4 осетра.

Вместе с тем больному туберкулезом великому князю наследнику-цесаревичу Георгию Александровичу отправили 20 бочонков икры (поровну паюсной и зернистой). Судя по всему, это было сделано по рекомендации врачей. Дело в том, что Георгий Александрович с 1891 г. болел туберкулезом и за годы своей болезни катастрофически потерял вес. А уже тогда было известно, что по калорийности черная икра превосходит мясо, молоко и другие продукты. Так, 100 г зернистой или паюсной икры дают организму 280 калорий, тогда как такое же количество мяса средней упитанности дает 120 калорий, а 100 г молока – 70 калорий. Поэтому 20 бочонков икры, включенные в ежедневный рацион младшего брата Николая II, – это была борьба не столько за вес, сколько за жизнь цесаревича.

Из императорской доли великие князья Владимир Александрович и Алексей Александрович получили по одному бочонку паюсной икры. В отличие от них, великие князья Сергей Александрович (паюсная икра), Павел Александрович (зернистая икра) и сестра царя Ксения Александровна (зернистая икра), наряду с икрой, получили еще и по одному осетру.

Затем икра распределялась среди «прочих чинов», ближайшего и дальнего окружения императорской семьи. Бочонок зернистой икры и тушу осетра получил митрополит Палладий. Икру и рыбу, в разных вариациях, получили генерал-адъютанты (Воронцов-Дашков, Рихтер, Стюрлер, Воейков, Данилович и Фредерикс), высшие придворные чины (обер-гофмаршал, обер-церемониймейстер, обер-камергер, егермейстер, гофмейстерины), генерал-майоры свиты Е.И.В. (кн. Барятинский, кн. Д.Б. Голицын, гр. Олсуфьев, Гессе), генерал-майоры и флигель-адъютанты (среди них – поручик гр. Воронцов-Дашков). Икру бочонками дарили фрейлинами, «полковникам от котлет», то есть дворцовым хозяйственникам, бывшим воспитателям императора и его врачам (включая лекарского помощника Полякова). Дарили икру и осетров ближайшей обслуге императорской семьи: гоффурьерам, камердинерам, юнгферам, рейнкнехтам, кастеляншам и комнатным женщинам. Дарили икру и осетров целым придворным структурам: Гофмаршальской части, Главной кухне, Императорской охоте и проч. Чинам этих подразделений, конечно, доставались не бочонки, но вполне внушительные килограммовые жестяные банки паюсной или зернистой икры, которые дополнялись четвертью туши осетра.
В результате 100 бочонков зернистой, 60 бочонков паюсной и 60 осетров были распределены как подарок к Рождеству Христову.

Отметим, что в процессе распределения отчетливо просматривалась личная воля императора. Только этим можно объяснить, что, наряду «с положенными» генерал-адъютантами, флигель-адъютантами, генерал-майорами, дворцовыми чинами и свитскими дамами, в этом списке можно увидеть друга детства Николая II, сына министра Императорского двора – поручика графа Воронцова-Дашкова. Кроме этого, целый бочонок с икрой и громадный осетр достался даже лектриссе молодой императрицы г-же Шнейдер.

После этого распределения икра из ледника Таврического дворца была в основном разобрана. Но императорская доля осталась, и ее бочонками высылали по требованиям гоффурьеров.

Когда императрица Александра Федоровна разобралась в деятельности хозяйственных структур Министерства Императорского двора и существовавших традициях, она взяла за правило ежегодно высылать к Рождеству подарки своим родным. Как это ни удивительно, этими рождественскими подарками стали не милые вещички «от Фаберже», а русская икра и свежепосоленные огурчики.

Например, в начале декабря 1901 г. из Петербурга в Европу по трем адресам офицеры фельдъегерского корпуса повезли к празднику Рождества Христова посылки с черной икрой и огурцами. В каждой посылке было по два ящика с икрой и огурцами. Ящик с икрой весил от 20 до 22 фунтов (порядка 9 кг). В ящик с огурцами упаковывалось по два бочонка, вмещавших по 100–150 шт. соленых огурцов под названием «Собственные». Эти огурцы покупали у купца Жукова.

Первая посылка была доставлена фельдъегерем в г. Киль принцессе Ирене Прусской, старшей сестре Александры Федоровны. Отметим, что ей императрица послала уральскую икру, полученную «в презент» от уральских казаков. Для двух других сестер икра закупалась у поставщика Императорского двора, владельца магазина колониальных товаров В.А.Петрова. Вторая посылка была доставлена на остров Мальту, где тогда находилась принцесса Виктория Баттенбергская, супруга Людвига Баттенбергского, и еще одна старшая сестра российской императрицы. Третья посылка в 1901 г. ушла в Вену другой сестре – принцессе Беатрисе Баттенбергской.

Последний раз рождественские подарки сестрам ушли из Петербурга в декабре 1906 г. К уже привычным посылкам сестрам добавился еще один адресат – старший брат императрицы, великий герцог Гессенский Эрнст. Стандарт посылок был традиционный – ящик икры (чуть больше 6 кг) и ящик с двумя бочонками свежепосоленных «Собственных» огурцов.

Подкармливала своих многочисленных датских родственников и вдовствующая императрица Мария Федоровна, которая ежегодно проводила несколько недель в Дании.
Характерно, что, зная особенности ментальности своих датских родственников, императрица Мария Федоровна жила в Копенгагене «своим хозяйством». А поскольку икру в Копенгагене тогда было купить невозможно, то ее гоффурьер просил петербургских «полковников от котлет» выслать для императрицы «огурцов, немного свежей икры и конфект».

Требуемая икра и свежепосоленные огурцы были немедленно закуплены у проверенных поставщиков: икра – в магазине колониальных товаров В.А. Петрова; огурцы – у купца Жукова (бочонок огурцов – 100 шт.). Икра фасовалась в жестяную банку (чуть больше 2 кг), которую упаковывали в восковую бумагу, укладывали в ящик со льдом, обитый изнутри цинком, а снаружи обшитый холстиной. Конфеты были получены от придворной кондитерской части («10 фунтов конфект»). Посылку отправили в Данию фельдъегерем 11 сентября 1907 г.

Судя по последующему развитию событий, русская икра и огурцы в Дании «уходили влет». Дело в том, что с 18 сентября заказы на икру и огурцы стали еженедельными. Более того, кроме еженедельной банки свежей, то есть зернистой, икры в Данию стали отправлять еще одну банку с паюсной икрой (тоже чуть более 2 кг). Заказы на икру и огурцы повторялись 18 и 25 сентября, 2, 9, 16, 23 и 30 октября (добавилась банка паюсной икры), 6 (банка паюсной икры), 13 (банка паюсной икры) и 20 ноября (банка паюсной икры).

Таким образом, с начала сентября по конец ноября 1907 г. в Данию было отправлено 11 банок с зернистой и 4 банки с паюсной икрой, всего 12 банок, то есть порядка 25 кг икры. Эту икру употребили под 11 бочонков свежепосоленных огурцов.

Но то, что для Дании представало редким деликатесом, для Александровского дворца в Царском Селе, в котором с 1904 г. постоянно жила семья Николая II, было совершеннейшей обыденностью. Например, в меню за 1912 г., которые подписывал метрдотель Кюба, икра встречается постоянно. Эту икру подавали только детям, как сказано в документах, «в продолжении дня фунт свежей икры».
В 1914 г., когда метрдотелем работал Ш. Оливье, цесаревичу Алексею и великим княжнам все также «в продолжении дня» на стол ставилась «икра свежая 0,5 фунта». Судя по всему, икра, подаваемая к ежедневному столу императорских детей, не рассматривалась как деликатес, а была неким, более вкусным, аналогом крайне полезного рыбьего жира.

После отречения Николая II в марте 1917 г. для царской семьи сохранили все привычные «привилегии». Но только в стенах Александровского дворца, и кухня оплачивалась из «собственных сумм» семьи граждан Романовых.
По-прежнему гоффурьеры на специальных бланках выписывали необходимые продукты к столу «гражданина Николая Романова».
 
   11.011.0
+
+3
-
edit
 

ED

аксакал
★★★☆
A.1.> Про "царский кус" и "Собственные Е.И.В." соленые огурцы - милые подробности из нашего булкохрустящего прошлого

Про икру много, а про огурцы мимоходом. А это тоже очень интересно:

Недаром в ссылке оговаривается свежесолёные огурцы. У них особый превосходный свежий вкус, ну и самой собой что свежим он остаётся ненадолго.
Дык вот - был придуман способ иметь такой вкус всю зиму. Огурцы засаливались в деревянных бочках и бочки сразу топились в реке. Главное чтобы вода там была проточной и очень чистой. По мере спроса бочки извлекали (вырубив лёд предварительно) и огурцы подавались к столу. Сохраняя свой свежий вкус и хруст.
Были даже места, специализировавшиеся на "огуречном промысле". Ходынка, например. Неженск славился, Суздаль, Ильмень... Их продукция шла к царскому столу, на столы богатых особ и на экспорт. Стоило оно весьма дорого, ессно.
   78.0.3904.10878.0.3904.108
Это сообщение редактировалось 22.11.2019 в 19:45

ED

аксакал
★★★☆
ED>Стоило оно весьма дорого, ессно.

Ну и совсем уж офф:

Дороговизна продукта/способа вовсе не обязательно означает его трудндоступность или особую высокотехнологичность. Огурцы так мог солить кто угодно в любой подходящей речке. И солили. И ели. За копейки буквально.
И даже с икрой зачастую было так же. Простые обыватели жрали ложками. Буквально. См. хоть мои посты про икру Боярскую, хоть кино про Верещагина.
Но это когда сами себе. Получится - хорошо, не получится - ну не повезло в этот раз. А даже в те времена для рынка важнее были "бренд" и стабильность поставок/качества. Что впрочем одно и то же практически
   78.0.3904.10878.0.3904.108
Это сообщение редактировалось 22.11.2019 в 16:54
+
+4
-
edit
 

Alex 129

координатор
★★★★★
Валялся я тут недавно в питерском госпитале ветеранов войны (хотя ни разу не ветеран)), и со скуки копался в остатках тамошней больничной библиотеки и нарыл там интересное издание 1950-х гг. – воспоминания российского и советского дипломата Юрия Яковлевича Соловьёва (1871-1934 гг.)

Кратко об авторе:

Соловьёв, Юрий Яковлевич (дипломат) — Википедия

Юрий Яковлевич Соловьёв (1871 (1871) — 1934) — российский дипломат. Родился в семье активного деятеля крестьянской реформы Александра II сенатора Я. А. Соловьёва. В 1893 году окончил Александровский лицей и поступил на службу в министерство иностранных дел. С 1895 года — второй секретарь миссии в Китае, с 1898 по 1904 годы — в Греции, в 1905 году — первый секретарь в Черногории, с 1906 по 1908 годы — в Румынии, с 1909 по 1911 годы — в Штутгарте. С 1912 года служит советником российского посольства в Испании. С августа 1917 года после отставки посла временного правительства А. //  Дальше — ru.wikipedia.org
 

Издание - Соловьев Ю. Я. «Воспоминания дипломата. 1893-1922». — М.: Издательство социально-экономической литературы, 1959.

Автор изнутри описывает фактически неизвестную широкой публике жизнь и работу дипломатического ведомства РИ, времен двух последних десятилетий империи.
Особенно интересно описание событий на Дальнем Востоке с точки зрения дипломата (автор работал в посольстве в Китае в 1895-1898 гг), когда завязывалась вся эта кухня приведшая в итоге к РЯВ.
Есть в сети, рекомендую. Единственно – написано несколько суховатым языком, читается тяжеловато.


Вообще когда читаешь воспоминания специалистов о последних годах РИ, в глаза как правило бросается архаичность и отсталость тогдашней государственной машины. Под отсталостью в данном случае понимается неспособность системы реагировать и отвечать на вызовы нового времени.

Применительно к царскому МИДу.
Оказывается в российских дипломатических миссиях за рубежом зарплату из казны получали как правило только посол (посланник) и его заместитель (секретарь посольства). Остальные дип.работники были должны работать за свой личный счет (т.е. обеспечить собственное проживание, содержание помещений, дипломатические приемы, прием посетителей и пр.).

Отсюда процветали такие странные по современным меркам затеи, как сдача в аренду аборигенам помещений и зданий дип.миссий под магазины, жилье и пр. с целью хоть как то компенсировать собственные затраты.

Все это приводило к тому, что на работу в дипломатическое ведомство могли поступать только люди с весьма приличным личным материальным состоянием, и главное – имевшие желанием тратить свои личные деньги на обеспечение дипломатических интересов страны.

Можно только догадываться, выражаясь современным языком, какова была коррупционная составляющая при такой организации дипломатической работы.
Возможно где нибудь в реалиях 17-18 века (когда дипломатами назначались знатные и как правило состоятельные вельможи) такая система и была обычной, но в 20-м веке это все уже смотрится мягко говоря странновато...

Вот скажем милые подробности – автор в 1898-1904 гг. служил секретарем посольства в Греции:
Как я уже говорил, придворная жизнь играла большую роль в афинском дипломатическом обиходе, в особенности для русской миссии. В противоположность Пекину, где иностранные дипломаты вели независимую жизнь, вне местных кругов, в Афинах вся наша жизнь вертелась так или иначе вокруг двора, причем это бывало подчас в достаточной мере тягостно. Королева Ольга Константиновна, по существу необыкновенно добрая женщина, не переставала считать себя русской великой княгиней, а потому вмешивалась в жизнь русской колонии, в особенности русской средиземноморской эскадры, которая постоянно заходила в Пирей, а часто там и зимовала. На ее судах давались бесконечные приемы в честь королевской семьи, на которых должна была присутствовать и русская миссия.

В Афины на место Розена был назначен … советник посольства в Константинополе Ю.Н. Щербачев. Так же, как и два его предшественника в Афинах, он был необыкновенно интересным и умным человеком и в то же время большим оригиналом. Начав свою службу незадолго до турецкой войны в Константинополе и никогда не обладая мало-мальски значительными личными средствами, кроме хутора на Украине, он совершенно отдался дипломатической службе, которую и провел почти исключительно в Константинополе, занимая лишь в течение нескольких лет место первого секретаря в Копенгагене, где весьма пришелся по душе Александру III своим "истово" русским внешним и внутренним обликом.

Будучи назначен посланником в Афины, Щербачев отнесся, однако, в противоположность Розену с необыкновенной щепетильностью к своим светским и придворным обязанностям, оставаясь в отношении к себе тем же Диогеном. В то время большой дом миссии в Афинах не имел казенной обстановки, и посланникам приходилось меблировать его на свой счет. Ни обстановки, ни средств у Щербачева не было. Он заложил свой хутор на Украине. На эти деньги выписал из Англии обстановку для всех приемных комнат, а сам поселился в одной из верхних пустых комнат миссии, где в одном углу стояла узенькая железная кровать, а в другом - крошечный умывальник, над которым висел обломок зеркала. Это не мешало Щербачеву давать по возможности пышные приемы всему двору, на что он, помимо своих чрезвычайно ограниченных средств от залога имения, тратил и все свое посланническое содержание.

Как я уже говорил выше, в обязанности нашей афинской миссии входило участие в целом ряде придворных церемоний, которые вызывались близкими родственными отношениями петербургского и афинского дворов.
 



Ну и вообще прекрасное – во время служебных поездок автора по Греции, на одном из островов его вышел встречать русский консул, про которого никто не знал )))

Оказалось что он был назначен на эту должность еще много лет назад, но поскольку особой активности не проявлял, отчетов не писал, как впрочем с него никто и не требовал, как указано выше - тем более и зарплату ему не платили – то про него как то забыли, и на обсуждаемый момент его фамилию даже не смогли найти в списке штатов МИДа.

В общем классика жанра: «мы делаем вид что работаем, а они делают вид что платят нам зарплату».
   11.011.0

ED

аксакал
★★★☆
A.1.> В общем классика жанра: «мы делаем вид что работаем, а они делают вид что платят нам зарплату».

В классике жанра обычно наоборот. :)
   78.0.3904.10878.0.3904.108
RU Alex 129 #06.12.2019 12:58  @Alex 129#05.12.2019 15:24
+
+1
-
edit
 

Alex 129

координатор
★★★★★
A.1.> Особенно интересно описание событий на Дальнем Востоке с точки зрения дипломата (автор работал в посольстве в Китае в 1895-1898 гг), когда завязывалась вся эта кухня приведшая в итоге к РЯВ.


Колоритное описание условий работы дипкорпуса в Пекине конца 19 века:
;)
Граф Артур Павлович Кассини уже четвертый год занимал место посланника в Пекине. Его имя сделалось вскоре известным, будучи связано с концессией на постройку Китайской Восточной железной дороги и с занятием Россией Порт-Артура. ... Попал Кассини в Китай случайно, по протекции министерских доброжелателей. В то время, т.е. до 1896 г. - начала русской экспансии на Дальнем Востоке, служба в Пекине считалась захолустным постом.

Кассини был очень немолод, он представлял собой отживавший уже тогда тип дипломата горчаковской школы. Он говорил и писал почти исключительно по-французски, хорошо владел немецким языком и слегка английским. По-русски он избегал писать; за все время моего пребывания в Китае я видел лишь одну бумагу, написанную им по-русски. Посланник был весьма остроумным собеседником и гостеприимным хозяином, а обстоятельства моего приезда в Чифу привели к тому, что я стал у него постоянным гостем за завтраком и обедом. Гораздо ближе к Кассини стоял А.И. Павлов, назначенный первым секретарем одновременно со мной, а перед тем в течение трех лет бывший атташе при миссии, в действительности же личным секретарем посланника.

По всем своим свойствам Кассини был своеобразным типом итальянского кондотьера. С Россией он ничего общего не имел, но, подобно целому ряду таких же, как он, иностранцев на русской службе, оказал русскому правительству немало услуг. Впрочем, Кассини и ему подобные в условиях бывшей ультракосмополитической европейской дипломатической службы могли бы с не меньшим успехом представлять любую страну. Нельзя, впрочем, не отметить, что при всей своей ловкости Кассини иногда пасовал перед англосаксонской деловой прямолинейностью и, в особенности перед американской грубоватостью. Я никогда не забуду возмущения Кассини, когда драгоман американской миссии, будучи слегка навеселе, ласково похлопал Кассини по плечу, не желая считаться с выработанными годами дипломатическими обычаями посланника.
 

.

Пекин конца XIX столетия в отличие от портовых городов с иностранными концессиями сохранил все признаки настоящего китайского города. Улицы были невероятно грязны. Во избежание пыли они поливались помоями, а освещались масленками, заключенными в бумажные фонари. Передвигаться можно было лишь в носилках, верхом или на двухколесных безрессорных тележках, запряженных мулами, - настоящих орудиях пытки. Я избрал себе за правило второй способ передвижения, отправляясь верхом даже на званые обеды в более отдаленные миссии.

Большинство иностранных миссий, впрочем, сосредоточено было в южной части маньчжурского города, где они расположены и теперь, но совершенно перестроены после так называемого боксерского восстания 1900 г. Тогда же были проложены мостовые, построены большие гостиницы, проведено электрическое освещение и появились рикши по примеру Японии. В мое время этот способ передвижения был для Пекина совершенно непригоден.

В Пекине к концу прошлого века европейцев насчитывалось до 400 человек. Из них примерно 150 человек входили в состав дипломатического корпуса и центрального управления китайских морских таможен. В это общество были вхожи и несколько иностранных профессоров университета, а вскоре затем и приглашенные иностранные советники китайских министерств, и инженеры, служившие на отданных в концессию железных дорогах. Эта немногочисленная группа и образовывала весьма замкнутый дипломатический круг, между членами которого поддерживались близкие отношения. С китайскими сановниками и чиновниками отношения были исключительно деловые. Равным образом мы не имели никакой связи с миссионерами. Исключение среди последних составляли для нас немногочисленные члены нашей православной духовной миссии и католический епископ Фавье, игравший значительную роль среди европейцев. С ним русская миссия поддерживала отношения ввиду его близости к французской миссии.

Помещение русской миссии представляло собой четырехугольник, обнесенный высокой стеной с китайскими воротами и возвышавшейся за ними деревянной колоннадой, крытой красным лаком и напоминавшей вход в храм. В стенах миссии были расположены отдельные одноэтажные дома, кое-как переделанные из китайских. Направо от ворот был расположен мой домик из пяти комнат. Так как я предусмотрительно, по совету посланника и Павлова, купил в Тяньцзине на выгодных условиях в кредит мебель, то мог в первую же ночь переночевать у себя дома.
...

В миссии нас встретили остальные ее члены. Это были долголетний первый драгоман миссии П.С. Попов (известный китаевед, будущий профессор Петербургского университета по кафедре китайского языка), исполнявший должность второго драгомана Н.Ф. Колесов, доктор миссии В. В. Корсаков, студенты миссии - Е.Ф. Штейн (будущий поверенный в делах, а затем посланник в Буэнос-Айресе), В.Ф. Гроссе (будущий генеральный консул в Шанхае) и П.С. Рождественский (будущий генеральный консул в Сан-Франциско).

Помимо них, при миссии числился Гамбоев, монгол по происхождению, начальник почтовой конторы. По Петербургскому договору 1881 г. вся официальная переписка миссии шла сухопутным путем через Монголию. Тем же путем отправлялись и несрочные телеграммы, сдаваемые на телеграф в Троицкосавске. Как Попов, так и Гамбоев - большие друзья и давние члены миссии в Пекине - находились в ярко выраженной оппозиции к Кассини и вместе с большинством остальных членов миссии составляли особый кружок, чуждавшийся иностранцев и соблюдавший образ жизни, подобный тому, какой был принят тогдашним сибирским чиновничеством.

Военным агентом был в то время весьма блестящий полковник генерального штаба, бывший гвардейский улан К.И. Вогак (швед по происхождению). Будучи одновременно военным агентом в Японии и в Китае, он избрал своим местопребыванием Шанхай и лишь изредка появлялся в Пекине. Он пользовался большой популярностью среди иностранного населения концессии, вел весьма широкий образ жизни, а в политическом отношении проводил свою собственную линию, часто расходясь с графом Кассини. Впоследствии он сыграл значительную, но довольно сомнительную роль во время авантюры Безобразова, Абазы, Вонлярлярского и др. - авантюры, способствовавшей объявлению нам войны Японией в 1904 г. Впоследствии мне пришлось неоднократно встречаться с ним в Петербурге.

Вечером в день нашего приезда в Пекин я впервые встретился с неразлучным "дипломатическим" другом Кассини французским посланником Жераром. Начиная с 1894 г., когда Жерар приехал в Пекин, вскоре после окончательного оформления франко-русского союза, этот весьма способный и необыкновенно трудолюбивый французский дипломат приложил все старания, чтобы насколько возможно теснее связать французскую политику в Китае с русской.

Не было дня, чтобы вечером или к обеду Жерар не появлялся бы в русской миссии. Это было тем понятнее, что в 1894 - 1898 гг. в Китае велась объединенная франко-русская политика, направленная против англичан.
Надо, впрочем, оговориться, что в одном отношении Жерар остался неосведомленным: граф Кассини не сообщил ему текста секретного Московского договора о Китайской Восточной железной дороге. Из мемуаров Ли Хунчжана выяснилось, что этот текст стал известен Жерару лишь "случайно": он ознакомился с ним из записной книжки, "забытой" Ли Хунчжаном на столе, и записал его в то время, как Ли Хунчжан отлучился из комнаты. Вообще Жерар не пользовался безукоризненной репутацией в сфере политической деятельности.

Отношения между русской и французской миссиями были настолько близки, что у нас в шутку утверждали, что в национальные праздники предполагается совместное богослужение нашего архимандрита Амфилохия с католическим епископом Фавье. Надо заметить, что как православная духовная миссия в политическом отношении служила в то время продолжением дипломатической, так и католическая миссия работала совместно с французским представительством. Об обстоятельствах отъезда Жерара из Пекина мне придется говорить ниже.

Вместе с французским посланником завсегдатаями русской миссии были нидерландский и бельгийский посланники: Кнобель и Лумье. Относительно них мы шутили, говоря, что если русская и французская миссии - сестры, то нидерландская и бельгийская, конечно, - их племянницы. Эта группировка имела, впрочем, значение и в общем направлении политики держав в Китае. Энергичной поддержкой русской и французской миссий объясняется последующее получение бельгийской компанией концессии на постройку Пекин-Ханькоуской железной дороги.

Другим дипломатическим центром в Пекине были английская миссия и близкое ей Управление китайских таможен, состоявшее почти сплошь из англичан; они поддерживали лишь официальные отношения с русской миссией. Одним из центров, где собирались главным образом англичане, был Пекинский клуб (в то время помещавшийся в весьма небольшом домике из четырех комнат). Этот клуб устраивал два раза в год скачки, имел библиотеку, бар и комнату для карточной игры. Дипломаты из франко-русской группы ко времени моего приезда занимали в отношении клуба отрицательную позицию и мало его посещали.

Упомянув о клубе, я не могу не остановиться вскользь на других европейских начинаниях в Пекине. По соседству с клубом помещалась, тоже в небольшом домике, единственная европейская гостиница, содержавшаяся швейцарцем Талье. Он же имел магазин, торговавший всем, чем угодно. Такой же магазин содержался датчанином Кирульфом, а единственным банком до последовавшего вскоре открытия пекинского отделения Русско-Китайского банка было отделение Гонконг-Шанхайского банка, состоявшее из двух служащих-англичан и помещавшееся в двух комнатах.

Как я уже говорил, с американскими и католическими духовными миссиями у дипломатов общения почти не было. Что же касается православной духовной миссии, учрежденной, как известно, после взятия китайцами крепости Альбазина в 80-х годах XVII века, то мы поддерживали с ней довольно тесные отношения, и она стояла несколько особняком от других духовных миссий, преследовавших цели религиозной пропаганды. В мое время наши монахи не обращали китайцев в православную веру, а довольствовались совершением богослужения для небольшой группы китайцев, отдаленных потомков уведенных в плен китайцами казаков альбазинского гарнизона. После Нерчинского договора 1689 г. китайцы разрешили уведенным в плен казакам, образовавшим особый отряд телохранителей императора Кан Си, свободное исповедование их религии. Когда умер попавший с ними в плен монах, Россия выговорила для себя право посылать ему преемников, а китайское правительство впоследствии предоставило русским монахам два подворья в Пекине: северное и южное (Бегуан и Югуан). В последнем и поместилась русская дипломатическая миссия после ее учреждения графом Игнатьевым в 1860 г. согласно Пекинскому договору. Когда я приехал в Китай, настоятелем духовной миссии был архимандрит Анфилохий, бывший духовник герцогини Эдинбургской, русской великой княгини. Он был удален за какие-то прегрешения против нравственности, в которых не был замешан женский пол. Кроме него, в миссии было два иеромонаха, из которых один, священник Николай, был в свое время капитаном второго ранга Дробязгиным.

Через несколько дней после моего приезда в Пекин я вместе с миссией был приглашен на "скаковой обед", данный по случаю окончания скакового сезона английским посланником сэром Николасом О'Коннором (он вскоре выехал в Петербург, куда был назначен послом). На этом обеде я перезнакомился с большинством членов английской колонии, которая была весьма многочисленна. Помимо дипломатического состава миссии, в нее входил весьма многочисленный драгоманат. Наряду с двумя драгоманами, по-английски - китайскими секретарями (первым драгоманом был в мое время Джордан, впоследствии сэр Джон Джордан, долголетний посланник в Пекине), при миссии числилось от 10 до 12 студентов, изучавших одновременно китайский язык и дипломатическую, вернее, консульскую службу. Многие из них стали затем известными китаеведами, как, например Джайлс, Бартон и др. Джайлс известен как автор лучшего англо-китайского словаря.

Состав Управления китайских морских таможен был также весьма многочислен. В то время в числе молодых причисленных находился и ушедший недавно в отставку главный инспектор морских таможен сэр Френсис Эглен. Китайским секретарем таможен, иначе говоря, первым драгоманом был в виде исключения русский - фон Грот. Это была достопримечательная фигура. Он пользовался в Пекине необыкновенной популярностью и авторитетом как знаток китайского языка и быта. Среди европейцев он представлял исключение, часто проводя целые недели вне Пекина, в обществе одних китайцев, на которых имел, по-видимому, большое влияние. Занимался он, впрочем, как и большинство европейцев, долго пробывших в Китае, помимо своих прямых обязанностей, скупкой и продажей всякого рода китайских редкостей, имел своего рода монополию одаривать всех европейских дам более или менее дорогими подарками, которые от него охотно принимались. Впоследствии Грот после оставления службы в таможнях основал общество по разработке золотых приисков в Монголии. Грот много лет состоял секретарем клуба и принимал деятельное участие в скачках, составлявших главное развлечение европейцев в Пекине.


Главным инспектором морских таможен в то время был известный сэр Роберт Харт, занимавший эту должность в течение 50 лет. С его именем связано развитие этого необыкновенно мощного аппарата английского влияния в Китае. Харт во время моего пребывания был своего рода достопримечательностью Пекина. Рассказы о его странностях постоянно ходили по городу. В таможнях он распоряжался почти самодержавно, сделав из них государство в государстве, своего рода английскую колонию, распространявшуюся на все порты Китая. У китайцев он пользовался большим влиянием, щекотливые переговоры велись английской миссией обыкновенно при его посредничестве.

Из моих впечатлений от первого большого дипломатического приема я сохранил в памяти лишь два обстоятельства: меня поразила товарищеская откровенность, с которой со мной заговорил после обеда назначенный в Петербург английский посол. Видя во мне молодого человека, только что попавшего - и, быть может, надолго - в Пекин, посол весьма игриво намекнул на тот монашеский образ жизни, к которому приговорены иностранцы в Пекине, а также на те опасности, которые сопряжены для молодых людей с попытками более близкого знакомства с женским населением китайской столицы.

Другим запомнившимся мне эпизодом того же обеда было пожелание, наивно выраженное, когда мы расходились, только что прибывшим из Петербурга нидерландским посланником, поехать куда-нибудь совместно в ресторан. Ни у кого из нас не хватило духа сразу объяснить ему без прикрас, что в Пекине ничего подобного для европейцев не существует, что, за исключением трех комнат клуба, закрывавшегося в 11 часов вечера, нет ничего другого, и что нам остается лишь возвращаться восвояси.

Из сделанного вскользь очерка Пекина конца XIX века ясно, что для молодых людей, имеющих представление о дипломатической службе как о блестящей жизни в столицах мира, это пребывание имело мало привлекательного. Будучи к этому подготовлен, я твердо решил, что пробуду в Китае те три года, после которых я имел право на отпуск. Взвесив все это, я сразу принялся за целесообразную организацию своей жизни, насколько позволяла обстановка.

Будучи вынужден, как и другие дипломаты, ограничить свою жизнь "монастырскими стенами миссии", я постарался как можно комфортабельнее обставить свою небольшую квартиру, принялся за уроки китайского языка и начал подробно знакомиться со своими служебными обязанностями. Последние в течение моего пребывания в Пекине отнимали у меня время совершенно неравномерно. Впоследствии во время предварительных переговоров по вопросу о занятии нами Порт-Артура мне иногда приходилось просиживать в канцелярии по 12 и более часов в сутки. Первая зима, проведенная мной в Пекине, была, наоборот, с точки зрения работы, весьма легкой, так как наша дипломатическая деятельность в Китае лишь впоследствии стала более интенсивной. Кроме того, мой коллега, первый секретарь Павлов, весьма ревниво относился к самой, конечно, интересной редакционной работе и писал один все направляемые в Петербург политические донесения. Мои обязанности по преимуществу ограничивались перепиской с нашими консулами в Китае (их было в то время десять), шифровкой и расшифровкой телеграмм и текущей канцелярской работой, в которой мне помогали два или три студента миссии.

Кроме того, я ведал нашей небольшой командой забайкальских казаков; каждое утро ко мне являлся с докладом урядник. Наши казаки вооружены не были. Вообще в это время настоящих конвоев при миссии не было. Например, в английской миссии военную форму носил лишь один констебль. Он же исполнял обязанности портье. Надо сказать, что наши казаки ни разу не причинили мне никакой заботы и вели себя примерно, свыкшись вполне с китайской жизнью, может быть, благодаря тому, что они происходили из Забайкалья. Некоторые из них были полубурятами.

Что касается изучения Китая, то я имел в своем распоряжении лишь несколько английских книг, которые внимательно прочел, но этим и ограничился: я не готовился стать ученым-китаеведом, а лишь собирался добросовестно отбыть свой трехлетний дипломатический срок в Пекине. Кроме того, я пригласил учителя-китайца и в течение одной зимы научился довольно свободно объясняться на этом языке. В виде развлечения я стал постепенно увлекаться верховой ездой и скоро подобрал себе трех верховых лошадей из числа лучших в Пекине.
 
   11.011.0
+
-
edit
 

Fakir

BlueSkyDreamer
★★★★☆
Вот ей-богу, для таких бытописательных вещей лучше бы завести отдельную тему о последних десятилетиях РИ ("нравы и обычаи..."), например - дабы не валить в "РКМП", где чуть про другое :) А эту оставить для самого Николашки и непосредственно с ним связанного.
   51.051.0
Это сообщение редактировалось 06.12.2019 в 16:51
+
+4
-
edit
 

Alex 129

координатор
★★★★★
Fakir> завести отдельную тему о последних десятилетиях РИ ("нравы и обычаи...")

(пожимая плечами)
Если бы форум был жутко посещаемый, народ тут толпился, контент потоком лился - типа "в теме уже 300 страниц, информацию не найти"© - вот тогда может и имело бы смысл структурировать.

А так в эту тему пишут всего два с половиной человека, и один их них я... )))
За весь текущий год в данной теме появилось всего 66 постов, и из них 32 мои (и большей частью про "нравы и обычаи"), да и остальные в значительной мере являются комментариями к ним.
Так что поделить то можно, а смысл?

З.Ы. Лично на меня наводят депрессию форумы где много-много тем по несколько постов в каждой. Сразу становится понятно что тут никто не живет, и хочется уйти... ;)
   11.011.0
+
+3
-
edit
 

Crazy

опытный

A.1.> А так в эту тему пишут всего два с половиной человека, и один их них я... )))

мы внимательно читаем и плюсуем :)
   78.0.3904.10878.0.3904.108

OAS

опытный

Crazy> мы внимательно читаем и плюсуем :)
Ещё записываем и немного думаем. :)
   71.071.0
RU Alex 129 #11.12.2019 14:09  @Alex 129#05.12.2019 15:24
+
-
edit
 

Alex 129

координатор
★★★★★
A.1.> воспоминания российского и советского дипломата Юрия Яковлевича Соловьёва (1871-1934 гг.)

После службы в Греции, автор в 1905 году был назначен главой русской дипмиссии в Черногории.
Как и положено дипломату, он описывает свои впечатления от балканской политики царского правительства весьма сдержанным дипломатическим языком.
Политики надо сказать абсолютно бездарной, читая сабж уже не удивляешься, что потратив на Балканы на протяжении более чем столетия море русской крови и средств, всегда получали оттуда только проблемы.

В цитируемом эпизоде в красках описано как содержали на русские деньги тамошних продажных засранцев.

Через несколько дней после моего приезда я был представлен Щегловым князю Николаю. Николай Черногорский, как и король Георг Греческий, к этому времени правил своей страной уже четвертый десяток лет. Это была необыкновенно живописная фигура. Николай был прирожденным актером. Он всячески старался произвести впечатление на окружающих, поражая их деланной простотой и добродушием. В действительности он был весьма хитрым и прошедшим через многие трудности политическим интриганом. К тому же он был корыстолюбив и старался всячески эксплуатировать своих "высоких покровителей" и прежде всего, конечно, Россию.

Он прекрасно говорил по-французски, так как учился во Франции, но преднамеренно насыщал свою речь сербскими выражениями, подделываясь под тон и облик типичного черногорца. Князь постоянно носил черногорский национальный костюм, причем по-восточному обычаю не снимал и в комнатах своей небольшой шапочки - по-сербски капицы. Любимым занятием Николая была политика. Он ссорил дипломатов друг с другом, чтобы поочередно получать сведения об их коллегах. Для него было крайне неприятно, если дипломатический корпус был между собой дружен.

Политика князя Николая вертелась в то время между тремя полюсами: Россией, Австро-Венгрией и Италией. В действительности реальные интересы имели в Черногории лишь Австро-Венгрия и Италия. Они боролись за свое влияние на Адриатическом море как в Черногории, так и в соседней с ней Албании. Конечно, сама по себе Черногория с ее 250 тысячами жителей и в значительной части бесплодной почвой ни для кого не могла быть особо лакомым куском. Но географическое положение Черногории между Далмацией и Албанией при наличии восточной границы с крайне в то время важным для Австро-Венгрии оккупированным ею Новобазарским санджаком делало из княжества для двух соседних государств - в одно и то же время и союзников, и врагов - значительный политический центр.

Что касается России, то к началу XX столетия Черногория имела скорее символическое значение "верного вассала" на самом отдаленном от нас побережье Балканского полуострова. Тем не менее петербургский двор и министерство продолжали вести традиционную политику покровительства Черногории, предоставляя ей двухмиллионную ежегодную субсидию, большая часть которой должна была идти на содержание черногорской армии. Князь Николай поддерживал в Петербурге убеждение, что его армия, численный состав которой, по его словам, мог в случае войны быть доведен до 50 тысяч человек, будет для России полезной в случае войны с Турцией и в случае столкновения с Австро-Венгрией. Эта иллюзия, которую он внушил в Петербурге, была для князя Николая весьма удобной; он ежечасно хлопотал об увеличении русской субсидии, которой, кстати сказать, долгое время почти бесконтрольно распоряжался.

Влияние князя Николая в Петербурге было закреплено замужеством двух его дочерей - Милицы и Анастасии Николаевны. Из них первая была замужем за великим князем Петром Николаевичем, а вторая - сначала за герцогом Лейхтенбергским, а затем за великим князем Николаем Николаевичем, будущим главнокомандующим русской армией. С обеими своими дочерьми, вышедшими замуж в России и внешне в достаточной мере обрусевшими (они кончили петербургский Смольный институт), но оставшимися черногорскими патриотками и большими интриганками, Николай поддерживал постоянную переписку, обмениваясь даже шифрованными телеграммами. Третья дочь князя Николая была замужем за итальянским королем Виктором-Эммануилом III, а старшая, Зорка, в бытность мою в Цетине была женой будущего сербского короля Петра Карагеоргиевича. Все это родство, конечно, делало из Цетине немаловажный центр придворных и политических интриг. Несколько лет спустя это сыграло большую роль при возникновении первой Балканской войны. Как известно, она была начата черногорцами.

Нечего и говорить, что роль России в Черногории при всей ее внешней значительности была в действительности не только дутой, но и чреватой весьма неприятными для нас осложнениями. Сам по себе князь Николай не внушал никакого доверия, и от него можно было в каждый момент ожидать всяких сюрпризов. Вскоре после первого моего свидания с Николаем он уехал на зимнее пребывание в Реку на Скутарийском озере. Приняв управление миссией, я зажил хотя и в полном почти одиночестве, но сравнительно спокойно. В это время года почти все дипломаты разъезжались. Мои обязанности, однако, не позволяли последовать их примеру, хотя они и ограничивались свиданиями с министром иностранных дел, которым был тогда воевода Гавро Выкотич, и передачей военному министру за отсутствием нашего военного агента, поступавших из Петербурга субсидий. Для этого военный министр являлся в миссию, и ему передавалось одновременно по нескольку сот тысяч австрийских крон, которые пересылались из Австрии, так как в Черногории банка не было. Помнится, что эти передачи для меня были неприятны, так как я не мог отрешиться от мысли, что деньги эти тратятся нами совершенно понапрасну.

При нашем первом свидании Николай по обыкновению разыграл роль человека, преданного России и ее царю. В разговоре он заметил: "Для меня существуют лишь приказания русского императора; мой ответ всегда одинаков: "Слушаюсь"". Между прочим, князь Николай всегда старался кстати и некстати, говоря о своей дружбе с Россией, ссылаться на тост Александра III. В нем царь назвал Николая Черногорского своим "единственным искренним другом". Будучи достаточно умным, чтобы понять, что этот тост был направлен в сущности не по его адресу, Николай добавил: "Я, конечно, понимаю ту политическую обстановку, при которой тост был провозглашен, но все же эти слова я не могу забыть".

Что касается обоих старших сыновей князя Николая, то, по-видимому, по заданию отца они поделили между собой роли: княжич Данило выдавал себя за австрофила, а потому посещал главным образом австро-венгерскую миссию, а княжич Мирко был присяжным "сторонником" России и постоянно бывал у нас в миссии.

В присутствии остальных дипломатов князь Николай обыкновенно считал нужным несколько изменять обычный при свидании с русскими дипломатами тон своих заверений о преданности России. Так, играя однажды в карты с французским и австрийским посланниками и со мной, князь шутя заметил: "Если я проиграю, то за меня платит Соловьев - Россия так часто за меня платила". По-видимому, это шутливое лишь на первый взгляд замечание имело целью доказать другим иностранцам, что "благодеяния" России мало связывают князя, так как он считает их чем-то обязательным. Во всяком случае это был один из примеров цинизма князя и признаком стремления князя после неудач России на Дальнем Востоке найти себе новых покровителей.

Наоборот, с глазу на глаз князь Николай продолжал заверять меня в своей преданности России и ее царю. Он, между прочим, сказал мне однажды: "Ведь я настолько стал русским, что чувствую себя им больше, чем вы все, русские, взятые вместе". Мне оставалось лишь ответить, что я прошу его высочество считать меня немножко черногорцем. Действительно, разыгрываемый князем русский патриотизм позволял ему делать много такого, что шло совершенно вразрез с нашими политическими интересами. Например, на одном дипломатическом обеде князь предоставил первое место католическому епископу в Антивари. Последний произнес тост от имени дипломатического корпуса, изобразив из себя некоего несуществующего в Цетине папского нунция. Князь придумал это в угоду своим католическим соседям.

В начале мая князь Николай выехал из Черногории лечиться в Карлсбад, передав регентство старшему сыну, княжичу Данило, который исполнял в то время роль отъявленного австрофила. Не помню уже вследствие ли этого или по другим причинам (его, впрочем, почти всю зиму не было в Цетине) у меня с ним не только не установилось близких отношений, но даже произошел небольшой, но довольно неприятный случай. Среди многочисленных субсидий, поступавших черногорскому правительству и княжеской семье, значились 10 тысяч рублей, отпускавшихся русским царем княжичу Данило. Эти деньги пересылались по особой ведомости. В ней значилось, что чек на эту сумму пересылается "на известное его императорскому величеству назначение". Лишь в препроводительном отношении отмечалось, что эта сумма предназначается для княжича Данило. Получив перевод, я уведомил об этом адъютанта княжича. Однако ко мне в миссию явился не адъютант, а камердинер и передал на словах желание княжича получить деньги через него без всякой расписки. Я нашел этот образ действия со стороны Данило совершенно неприличным. Деньги лакею-немцу не отдал, а, вызвав к себе нашего драгомана Ровинского, попросил его отправиться немедленно к княжичу и передать ему деньги под расписку, что и было выполнено. Я не мог проверить, как передавали членам черногорского правящего дома царскую субсидию мои предшественники в Цетине, но, по-видимому, у черногорцев была тенденция смотреть на материальную помощь из Петербурга, как на своего рода дань. Это было нестерпимо фальшивой нотой в отношениях между Петербургом и маленькой балканской столицей.

Между тем с фронта русско-японской войны начали поступать все более и более тревожные сведения. Наконец, 28(15) мая 1905 г. пришло потрясающее известие о гибели всей нашей эскадры при Цусиме. Очень расстроенный этими сведениями, я ожидал, что как от княжича-регента, так и от черногорского правительства последуют знаки сочувствия и соболезнования, но лишь княжич Мирко и черногорский митрополит Никифор посетили меня. Последний, между прочим, предложил отслужить панихиду по нашим погибшим морякам.

Что касается княжича-регента, то он занял совершенно неожиданную позицию. Панихида была им запрещена, и, более того, княжич позволил себе в кругу многих лиц высказывать свое восхищение храбростью и искусством японского адмирала Того, командовавшего флотом под Цусимой, а через два-три дня после Цусимского боя все дипломаты получили приглашение на торжественное открытие здания табачной фабрики в Подгорице. Она была построена итальянским обществом, получившим незадолго перед тем табачную монополию в Черногории.

Ввиду вызывающего характера всех последних выступлений княжича Данило я в вежливой, но довольно сухой форме отклонил это приглашение. Помимо того, в частном письме к министру иностранных дел я выразил воеводе Гавро Вукотичу надежду на то, что в дни русского национального траура братская черногорская армия не будет участвовать в торжестве, ничего общего с ее задачами не имеющем. Как я узнал впоследствии, взбешенный княжич Данило протелеграфировал тогда же своему отцу, требуя от него, чтобы он настоял на моем отзыве из Цетине. Действительно князь Николай, приехав в Вену, посетил нашего посла графа Капниста и предъявил ему нечто вроде ультиматума: "Или Соловьев должен быть отозван из Цетине, или же он, Николай, не вернется в свою страну".

В результате я вскоре получил из Петербурга телеграмму, в которой мне предлагалось выехать по делам службы в Петербург, передав дела вице-консулу в Скутари Лобачеву как временно управляющему миссией.

В связи с этим характерна небольшая подробность. По случаю поездки князя я получил от него черногорский орден. Как мне после моего отъезда из Цетине сообщил французский посланник, князь Николай как-то выразил сожаление по этому поводу. Ему не пришлось выказать мне своего неблаговоления непожалованием при моем отъезде своего ордена. Отнимать же раз данный орден не в дипломатических обычаях: князь на это не решился.

Вообще я был рад, что мое пребывание в Цетине не затянулось и что мне пришлось лишь на короткий срок познакомиться с живописной, но чересчур своеобразной цетинской обстановкой. Прожил я там немногим более четырех месяцев. Во всяком случае я был уверен, что в Цетине больше не вернусь и с представителями черногорской династии больше не увижусь.

Сам же по себе мой инцидент был известным уроком наших зарвавшихся балканских "протеже". К сожалению, хотя и более осторожно и под большим контролем, но русские субсидии продолжали им аккуратно выплачиваться вплоть до мировой войны. Эпилог известен. И покровительствуемые, и покровители были сметены войной и революцией.
 
   11.011.0
Это сообщение редактировалось 11.12.2019 в 14:20
BG excorporal #11.12.2019 14:28  @Alex 129#11.12.2019 14:09
+
+1
-
edit
 

excorporal

координатор
★★☆
A.1.> В цитируемом эпизоде в красках описано как содержали на русские деньги тамошних продажных засранцев.
Они, конечно, были продажными и может быть даже засранцами, но:
- на эти деньги вооружались русским оружием;
- выступили застрельщиками в Первой Балканской, т.е по сути российским прокси.
- сражались на стороне России в ПМВ и поплатились за это оккупацией.
   78.0.3904.10878.0.3904.108
RU Alex 129 #11.12.2019 14:49  @excorporal#11.12.2019 14:28
+
+2
-
edit
 

Alex 129

координатор
★★★★★
excorporal> Они, конечно, были продажными и может быть даже засранцами, но:

Я же говорю не про провалы политики у Черногории, а про РИ ;)
Балканский союз планировался против Австро-Венгрии, а тамошние шустрые ребята взамен развязали совершенно не нужную РИ войнушку с турками.
С их собственной точки зрения они конечно молодцы, спору нет - и спонсора подоили, и за его счет попытались территорий нахапать, и тем же спонсором прикрыться ежели припечет.
Но это с их стороны - а со стороны тех кто это курировал в РИ это эпичнейший провал и жопа.

ОФФ
Это примерно как сейчас бы Асад вдруг объявил войну Штатам и напал бы на их базы.
   11.011.0
BG excorporal #11.12.2019 15:20  @Alex 129#11.12.2019 14:49
+
-
edit
 

excorporal

координатор
★★☆
A.1.> Балканский союз планировался против Австро-Венгрии, а тамошние шустрые ребята взамен развязали совершенно не нужную РИ войнушку с турками.
Хм, я всегда думал, что союз был против османов. Какой смысл припахивать против Австро-Венгрии Болгарию и Грецию? Мало того, что они географически изолированы, но и в то время с австро-германским блоком совсем не враждовали, скорее наоборот. На вооружении и в болгарской, и в греческой армии только что приняли винтовки австрийского производства (разные модели)...
   78.0.3904.10878.0.3904.108
RU Alex 129 #11.12.2019 15:48  @excorporal#11.12.2019 15:20
+
-
edit
 

Alex 129

координатор
★★★★★
excorporal> Хм, я всегда думал, что союз был против османов.

НЯП помню из литературы в сербо-болгарском договоре от марта 1912 года предусматривалась взаимная помощь в случае нападения Турции на одну из сторон, а также совместные действия Сербии и Болгарии в случае, если некая «великая держава» попытается захватить балканские владения Турции.
А какая там еще могла быть великая держава? явно АВ.
   11.011.0
BG excorporal #11.12.2019 15:58  @Alex 129#11.12.2019 15:48
+
-
edit
 

excorporal

координатор
★★☆
A.1.> а также совместные действия Сербии и Болгарии в случае, если некая «великая держава» попытается захватить балканские владения Турции.
A.1.> А какая там еще могла быть великая держава? явно АВ.
Ну, сербы могли иметь в виду АВ, хотя я совершенно не представляю оную в качестве агрессора в 1912. Какие владения Турции захватить? Косово? Санджак? Албанию? Зачем? Им хотелось еще больше беспокойных славян, или прости Господи, албанцев?
Скорее всего, ИМХО, это просто попытка сербов обеспечить себя от удара в спину, пока заняты с турками.
   78.0.3904.10878.0.3904.108
Последние действия над темой
1 15 16 17 18 19 20 21

в начало страницы | новое
 
Поиск
Настройки
Твиттер сайта
Статистика
Рейтинг@Mail.ru