Модернистское искусство - лишь дерьмо и маркетинг?

Приурочена установка была к запуску в эксплуатацию нового образовательно и арт-кластера столицы — «Дома культуры ГЭС-2». Выбор скульптуры Фишера в качестве первого, «пускового», арт-объекта «ГЭС-2» не был случайным: «… она олицетворяет то, что будет проходить в стенах „ГЭС-2“. Все-таки открывается не музей, а дом культуры. В нём будут всевозможные студии, куда будут приходить те же дети и лепить из пластилина и глины свои произведения искусства»[16].

28 июля 2025 года начался демонтаж скульптуры. Решение о демонтаже было объяснено стремлением обеспечить запланированную ротацию арт-объектов[17].

 

Скульптура вызвала негативную реакцию у москвичей[11][19], которые в отзывах в соцсетях нередко сравнивали её с фекалиями[8][11].

Сам Урс Фишер в ответ на эти обвинения заявил, что «Искусство — это то, что вы из него делаете. Если вы видите цветок, это цветок. Если вы видите кусок дерьма, это кусок дерьма»[20].

 

По мнению урбаниста Павла Гнилорыбова, реакция москвичей обусловлена отставанием от общемировых тенденций и со временем неприятие пройдёт: «Будут ли сравнивать с горой фекалий? Будут, но через такую иронию. Сначала отрицание, а затем уже через принятие идет вовлечение в область современного искусства»[8].

 

Это был 1957 год, я был студентом, но уже на дипломе. И я обожал среднеазиатскую средневековую архитектуру. Самарканд, Бухара — вся эта экзотика меня невероятно воодушевляла, и я отправился в путешествие в Самарканд. Сам. Просто взял и поехал один.

Там я познакомился с русскими археологами, архитекторами, реставраторами, которые работали в Самарканде. И, в частности, с графом Сергеем Николаевичем Юреневым. Он был в Караганде в лагере, и после ссылки остался в Средней Азии работать археологом.

Это был удивительный человек, самый замечательный, наверное, из всех, кого я встретил в своей жизни. Худой, длинный старик, похожий на Дон Кихота, с такой бородкой, одет в короткие брюки, из которых торчали длинные худые ноги, и обязательно большая палка в руке. Его очень все любили — он действительно был такой абсолютно бескорыстный человек, чистый какой-то, очень светлый. Несмотря на лагеря, в нем не было мрачной злобы. Никогда я не слышал, чтобы он повысил голос; чтобы он сказал грубое слово — это вообще было невозможно вообразить. Вот такой был человек.


Мы с ним как-то подружились, хотя разница в возрасте была огромная. Но он ко мне отнесся как-то очень хорошо. Он жил в Бухаре, и я у него там много был. У него была маленькая комнатка с выходом прямо на улицу. Там были только книги: все, что он зарабатывал, он тратил на книги.

Мне разрешалось делать в комнате все, что угодно, пользоваться всем, что там было, за исключением одного. На простенке на двух гвоздиках на веревочке висела маленькая занавесочка. И он сказал, что заглядывать за эту занавеску нельзя. Потому что это его святое место: если его жизнь становится совсем невыносимой, он открывает занавеску, становится на колени, молится и его это спасает, дает ему силы. Он взял с меня слово, что я не буду туда заглядывать, если приду без него.

Я дал слово, и хотя мне было ужасно любопытно, я все-таки сдержал это слово и туда не подсматривал. Но в последний вечер перед отъездом мы сидели с ним, всю ночь разговаривали, и какой-то был очень откровенный, сердечный такой разговор. Я наконец попросил: «Сергей Николаевич, покажите мне эту вашу святыню». Он встал, отдернул занавеску. Там на стене, простым карандашом было написано «Насрать». Одно слово. Это меня совершенно потрясло — что угодно, но этого я никак не мог ожидать.